Хандра

Работа с конкурса «Осенний треш 2008″ www.creomania.com

К нему снова пришла хандра. Он опять закрылся в своей комнате, раз за разом пересматривал старую киноленту. И так каждый октябрь. Все сначала. И сколько лет уже прошло? Пятнадцать или двадцать. А все то же. Улыбающаяся мама, деловитый папа. Гости… Глупые ребятишки. Его соседи и друзья по школе.

Снова и снова. Одни и те же лица. И этот звук. Шипящий, потрескивающий звук пленки, проворачивающейся на шестеренках кинопроектора. Пару пятен, разъеденной временем эмульсии серебра и все. Так начиналось и так же резко оборвалось внезапно его детство.

Осень 1968 года

- Эй, малыш, собирайся уже. Тебе пора!
Голос матери словно разбудил Джима. Вот, уже около часа в это прекрасное теплое октябрьское утро он сидел на крыльце, и рассматривал бестолковое ползанье мелкой букашки, проснувшейся от теплого луча солнца, через разноцветные стеклышки. Это было не то чтобы сильно увлекательно, просто ему как-то не особо хотелось собираться. Он вообще не хотел никуда ехать. Особенно в интернат. Не нравился ему этот интернат. Не нравилось никакое упоминание об интернате, не симпатична ему кривозубая Гледис, их няня, и краснолицая Кэтрин, которая обучала их говорить правильно, не коверкая слова. И когда у него, у Джима, никак не получалось сказать правильно без заиканий имя Генри Форда, какого-то там по счету президента, она сильно раздражалась, сильно открывала свой рот и дыша луком хрипела: «ГенРРРРРРРРРи ФоРРРРРРРРРРРРРРд» прямо в лицо Джиму. Видели бы вы ее гнилые кривые зубы! Вы бы тоже не захотели в интернат. Ну, и вот, как тогда, когда они с Тони, добродушным дауном, из Петербурга украли банку арахисового масла. Тони любил арахис, а Джиму нравилась его довольная улыбка и перемазанное довольное лицо. Джим смотрел, как Тони запихивается маслом вот так же, как сейчас на букашку через зеленое, затем желтое и красное стеклышко. И тут ворвалась эта Кэтрин. Наверное, именно так должна была выглядеть ведьма из сказки о Гансе и Гретель. Тогда Джим в первый раз подумал о том, как бы было замечательно залить в ее вонючий рот немного парафину. Просто, чтобы она заткнулась.

Осень 1978 года

Колледж, раздолби его в черешню! Как же неприятно, когда тебя считают полным идиотом. Когда девушки не улыбаются, а откровенно начинают смеяться, как только ты пытаешься с ними заговорить. Ты заикаешься, а они смеются! Заикаешься, а они смеются. Заикаешься, а они… И ночами в комнате студенческого общежития, именно когда все, ну или почти все, пьют пиво, купленное по подложным документам и курят травку «расширяя сознание», ты сидишь один, и смотришь в окно. Тупо наблюдая, как колышутся ветви за стеклом. Противные, омерзительные ветки. Как пальцы той же ведьмы или противной Кетрин из интерната, или старухи, которая торговала плюшками с вздутыми от артрита пальцами. В эти моменты глаза наполняются горьким подобием слез. Ну, это когда глаза сухие, но они болят, горят огнем. Это когда хочется рвать кожу собственными пальцами, и молчаливый вой-стон-рев сжигают легкие изнутри. И ты кусаешь губы, а вокруг осень. Ты пытаешься писать, чтобы хоть как то утолить боль, а все что получается, это стихи, вернее, звуки кое-как собранные в слова. А потом хандра.

Сандра была не то, что не заметной. Брекеты на зубах подчеркивали ее худобу. Кожа обтягивала скулы как боевой барабан апачи. И еще эта одежда. В те прекрасные времена детей цветов, она выделялась на фоне всех девушек опрятным фартуком и кофточкой из необычной ткани. Сама она была родом из Кентукки. Из какой-то такой глубинки, что ее и на карте невозможно найти. Как ее родители, фермеры, разводившие домашнюю птицу, смогли скопить денег на ее учебу, ведомо одному Богу, ну еще, пожалуй, и налоговому инспектору. Но инспектор, видимо, это скрыл от властей.

Сандру не то, что не любили. Просто она была не из среды. То есть, ее просто не замечали. Даже Джим, как бы он не страдал от одиночества, не замечал ее. Просто проходил мимо каждый день весь в своих мрачных мыслях. Он ненавидел всех, а всем было плевать на него. А потом однажды, как-то случайно, он поднял глаза и увидел Сандру. Джим даже не знал, как ее зовут, а она улыбнулась в ответ. Лучше бы она этого не делала. Тут вдруг что-то всколыхнулось в животе Джима. Нет, это было не чувство, не симпатия, и даже не отвращение. Это был животный порыв.

Он подошел, не говоря ни слова, взял за руку и повел в свою комнату в общежитии. Мимо опешившего консьержа, мимо онемевших однокурсников. Просто привел ее в свою комнату. Запер дверь на ключ. Она молча разделась. В тот вечер и ночь то был не секс. То была бешеная скачка двух сорвавшихся с цепи собак. Именно так.

Затем, рассматривая в душе свои окровавленные пальцы, он поймал отражение собственного лица в зеркале. Нет, то была не улыбка. То был оскал. Он лишил невинности Сандру, выбросив как ненужное тряпье и свою.

А через год Сандры не стало. Она исчезла после каникул. Просто не вернулась. Потом ее разыскивали и не нашли. Она просто умерла, о ней никто не пожалел. Джим снова захандрил и все так же вечерами сидел на подоконнике темной комнаты.

Осень 1988 года

Ее звали Пелин. Джим встретил ее на какой-то вечеринке. Кто-то привел ее как свою знакомую. Джим отметил ее для себя. Пелин была потрясающе похожа на давно уже забытую Сандру. Как то очень тоскливо заныло глубоко внутри. Он предложил ей выпить, та была не против. Еще бы, все они не прочь выпить с ним, пусть заикающимся, несуразным, но самым продаваемым художником Лос Анжелеса. Его картины разлетались по разным странам и городам. Он жил в огромном доме. А большинство его сокурсников по колледжу «расширили сознание» до героина и так и закончили свою жизнь.

Затем Джим предложил Пелин поехать с ним. Она снова согласилась. Они вызвали такси, приехали к нему. Затем выпили, и еще выпили. Тогда он предложил ей побыть натурщицей.

Был вечер, ночь.. И лишь как в тот раз в первый раз десять лет назад утром, смывая кровь с пальцев, он подумал, остановив взгляд на своем отражении в зеркале, что самую величайшую картину так и не написал.

Затем кто-то из знакомых ему говорил, что Пелин нашли почти по кускам порезанную в каких-то трущобах. Пару раз к нему приходила полиция, а его, в общем-то, снова догнала осенняя хандра.

Это только потом, уже на суде, присяжные узнают, что самой яркой краской на его полотнах была кровь.

Четырнадцать полотен полных осенней хандры…

©Antti