Глубокая осень 1812 года, продолжение

Рене плохо спал. Последние несколько недель были сплошным кошмаром. Его привязали к перевязи в хлеву. Пару раз в день приносили какую то похлебку, издали напоминавшую помои в перемешку с помоями. И теплую воду вместо чая. Раз в неделю меняли солому. Но самое страшное это было ощущение неопределенности. Он ждал. Непонятно чего или кого. Ему сказали, но разве все запомнишь. Ужасно болел левый бок, пожалуй там было сломано ребро. Иногда по утрам он чувствовал солоноватый привкус крови на зубах.  Да и мутило его регулярно. При том мутило от всего. И от похлебки и от воды. Главное мутило нестерпимо от всепроникающего запаха. Запах клопов, подгнившей соломы, конского дерьма и его собственного немытого тела слился в одну непрекращающуюся, пробирающую до костей зеленую тошнотворную вонь. И еще… скорее всего он таки где-то подхватил вшей. Его одежду варвары отобрали в первый же день, обрядив в какое-то тряпье, полное паразитов. Сейчас, когда раны от побоев стали немного затягиваться, Рене уже мог прикинуть за что бы он смог отдать свою жизнь. Ванная и чистое белье в этом списке передвинулось на одно из лидирующих мест. Где-то между куском вяленой телятины и прогулкой под небом. В бреду он частенько видел перед собой казнь Кюстина, неистового полководца республиканской аримии, в которой ему довелось участвовать, командуя оцеплением драгун. Генерал вышел на эшафот в свежей рубашке, гладко выбрит, подтянут, несмотря на тюремные вериги. Гордо вскинув голову, он воскликнул: «Да здравствует Республика!», и лег под нож гильотины. Он конечно был врагом Императора. И конечно Рене не задумываясь вскрыл бы ему брюхо в бою. Но его вера и гордость. Его осанка настоящего офицера… А еще чистое белье и выбритое лицо. Мечта француза. Раз уж суждено умереть, сделайте это красиво! Рене часто в своем бреду видел вместо лица Кюстина, свое, плюющее в лицо северным варварам имя императора гордо вскидывая голову, но одно было неоспоримо недостижимо. Он может потерять свою жизнь. Отдать ее в промерзшей степи, вздернутым на веревку грязными руками русских крестьян, и что самое страшное, в грязном белье и при немытом теле.

Дверь приоткрылась. Рене прищурился от яркого пучка света ворвавшегося в дверной проем. Бородатая тень в неизбывном овечьем тулупе ввалилась в хлев. Ему принесли новую порцию похлебки. Тело Рене инстинктивно вжалось в стенные бревна. Уж очень отчетливо оно помнило побои первых дней плена.

- Что, французик, чай зябко то? Напужался то как. Не зыркай на меня своими  зенками, сизый нос! Не звали тебя сюда, вот и прими с поклоном наше приятие.

Это был один из подобравших Рене партизан. Простоватый, постоянно пахнущий чесноком и порохом Сенька Кривой. Кривым его звали за то что хромал он на левую ногу. Всем Кривой рассказывал что получил рану в бою под Смоленском, когда трепали французский обоз. На самом деле все было более прозаично. Героический шрам он сам себе по неосторожности сделал. Прострелил голень из пищали. Пьяный был. Хрен его знает как так получилось. Но это, слегка туманящее его послужной список обстоятельство было известно всего то одной его бабе. А она была далеко. Поэтому Кривого сильно уважали. И в сотне его голос был не последним. И атаман сам хвалил Кривого за рассудительность. За это его и приставили французу плененному носить еду. Чай не зашибет в серцах. При голове мужик. Не то что этот Петрович с пулей в причинном месте. Кривой же был сам себе на уме. И смекнул, что французик не так себе простой солдатик, а птичка полету повыше. Может и вовсе капрал, а то и офицер. А среди казаков давно ходили истории о том, как пленных выкупают их родня из франции, платя по весу золотом да серебром. Вот и приглядывал Кривой за Рене не столько из служивого долга, а с мыслью поиметь свою часть мзды, которую уж точно отхватит атаман. 

(с) Antti